Духовная и художественная культура Древней Греции

Когда мы говорим о древней Элладе как непрерывном культурном феномене, мы должны помнить о том, что, как и в любой культуре, представления людей о мире и его основах подвержены эволюции. Во времена расцвета греческих государств-полисов, когда в Афинах воцарилась демократия, представления греков о богах уже сильно разнились от тех сказочных, полу наивных представлений, какие были во времена Гомера. Это видно по тому, какие изменения претерпел образ Зевса — из громовержца, который ссорился с другими богами, был капризен и злоупотреблял своей силой он превратился в разумного правителя мира, где все совершается по его мудрым указаниям.

Наиболее наглядно перемены в греческой духовной культуре проявляются в отношениях дионисийского и аполлонического начал. Этот вопрос был детально проанализирован Фридрихом Ницше. По Ницше бог Дионис символизировал для греков самосознание человека, живущего в таинственном, чарующем, но и полном опасностей мире дикой природы.

Этот мир, в принципе непонятный для человека и хаотический, законом в нем является произвол богов, символизирующих силы природы.

Однако не один лишь страх вызывал этот мир у греческого человека: для него было возможным и естественным растворение в этом хаосе, ощущение счастья принадлежности к этому мистическому миру. Орудие Диониса — опьянение, не знающее преград, которое пробуждает душу от тягостного сна потока форм и влечет ее в чарующую область жизни, не знающую преград и подчинений. Именно подобного выхода за рамки собственной ограниченности и трепета перед магией мира добивались греки во время праздников, посвященных богу Дионису, из которых наиболее известными нам являются ежегодно проходившие мистерии в Элевсине. На этих празднествах грек постигал природу дионисийского мира в экстазе, уносящем душу на крыльях сладостного безумия во дворец Всепоглощающей Любви, понимавшейся, по-видимому, глубинной сущностью мироздания. Ницше полагает, что значение дионисийских оргий в искуплении мира и духовном просветлении, которое позволяет в иные дни не быть раздавленным ужасом мира.

Мир Диониса — мир телесной символики, причем не ограниченной масками и строгостью ритуала, а всецело подчиняющей пляски, ритмизующей все тело участника, соединяющей его со всеми и растворяющей его во всем. Именно здесь Ницше видит истоки музыкальных гармоний, ритмов и динамики. Он также полагает, что в дионисийских мистериях лежат истоки великого искусства античной трагедии. «Неопровержимое предание утверждает, что греческая трагедия в своей древнейшей форме имела своей темой исключительно страдания Диониса и что в течение довольно продолжительного времени единственный сценический герой был именно Дионис». Страдания Диониса, по Ницше, это страдания бога — то есть существа высшего порядка, «единого существа мира», «на себе испытывающего страдания индивидуации», запутанного в сети индивидуальной воли. Ведь, по преданию, Дионис был разорван титанами, «при этом намекается, что это раздробление, представляющее дионисийское страдание по существу, подобно превращению в воздух, воду, землю и огонь, что, следовательно, мы должны рассматривать состояние индивидуации как источник и первооснову всякого страдания, как нечто само по себе достойное осуждения».

«Из улыбки этого Диониса возникли олимпийские боги, из слез его — люди», — так повествует предание, устанавливающее первенство и животворное начало Диониса. Но оно несет в себе не только страдание, но и парадоксальную радость, диктуемое надеждой на возрождение: ведь погруженная в вечную печаль Деметра вновь познала радость, когда узнала о возможности вновь родить Диониса. А таковая возможность указывает нам на необычайно древние корни динисийского начала, лежащие в далеком первобытном сознании человека, который заметил, что все в мире циклично: рождается и умирает, и поверил, что умеревшее вновь возродится в свой черед.