Тема деревни в произведениях "Пелагея" Ф.А. Абрамова и "Знак беды" В.В. Быкова

Когда ее хитрость с молоком не удалась (подоив Бобовку самую малость, С. надеялась, что чужому человеку корова молока уже не даст), фельдфебель озлобленно стал стегать ее цепью: она не тронулась с места, «стояла, одеревенев, словно неподвластная смерти и ежесекундно готовая к ней». «Смейтесь, проклятые, забавляйтесь, — подумала она, — бейте несчастную женщину, которую некому защитить». «И ты встань, Петрок, негоже ползать перед ними на коленях… Она все стерпит». Очень хотелось заплакать, но слез у нее давно не было, был только гнев. Кажется, не внешний, божий мир меркнет, а само сознание С. Мысль о будущем уходит, похоже, будущего у них и нет: «Может, не застрелят до вечера, еще поживем немного».

Но С. была из непокорных. В следующий раз она выдоит свою Бобовку прямо в траву, из-за чего и лишится своей коровки. С. не слишком убивалась по ней, «она чувствовала, что… неотвратимая опасность приближается к ним самим вплотную». «Конечно, можно было как-то подмазаться к чужеземцам… но, думала она, разве этим поможешь? Опять же с детства она не угрела насиловать себя, поступать вопреки желанию, тем более унижаться». И никто никогда на нее руку не поднимал, даже Петрок. Она «не могла примириться с собственным бессилием, жаждала выхода, какой-то возможности не поддаться, постоять за себя». Случай представился, и С. его не упустила: ночью она бросает в колодец забытую немецким поваром винтовку. Лишь однажды за все это страшное время прошлое нахлынуло на С., когда по приказу немцев Петрок заиграет на своей скрипочке печальную музыку некогда любимой ею «Купалинки». «Из глаз выкатились одна за другой несколько слезинок, она быстренько стерла их с лица уголком жесткого платка и снова затаилась слушая».

С. изводили не только пришельцы, но и бывшие «свои», переметнувшиеся, усердные и усердствующие, словно их безвинность и была самой главной виной. Она все хотела понять, что заставило Антона Недосеку, в прошлом комбедовца, стать полицаем. Заботао детях? Но они же и проклянут его, и лучше бы он умер для них. Для С. Недосека из тех, что «от природы слепы ко всякому проблеску человечности, заботятся лишь о себе, иногда оправдываясь детьми», «дальше своего корыта им не дано видеть». «Своими» же, полицаями, С. была избита так, что не видела, как они увели Петрока, не смогла за него заступиться. Полицаев она не боялась, хотя и понимала, на что они способны; не боялась уже и немцев, «в ее сознании они так и не стали людьми, а остались чудовищами», жалела, что не подожгла вместе с их офицером свою хату. «Кажется, она вынесла отпущенное ей сполна, пережила свою судьбу. Хотя вроде бы и не жила на этом трудном, Богом созданном свете. Все собиралась, откладывала на потом… «. «Всю жизнь она только и делала, что ждала». С. мечтала не разбогатеть, конечно, а зажить безбедно, без страха за завтрашний день. Она не ждала благодеяний, она хотела иметь ею заработанное. Она надеялась не на чудо, а на власть, которая называла себя рабоче-крестьянской. Но даже от немцев, явившихся под их липы, она вынуждена защищаться сама. И от мстительной, бандитской злобы бывших «своих» тоже сама. «На счастье или на беду, она знала, в чем ее хватит с избытком, от чего она не отречется хотя бы на краю погибели. За свою трудную жизнь она все-таки познала правду и по крохам обрела свое человеческое достоинство. А тот, кто однажды почувствовал себя человеком, уже не станет скотом». От неминуемой беды ничем уже не оборониться, но мысль о близкой гибели не парализует воли С. («Разве теперь страх — поводырь? «). «Вон Петрок на что уж боялся, даже угождал им, лишь бы избежать худшего. Но чего он этим добился? «. Она отдает последнее, что у нее было — поросенка другу молодости, Корниле, за неразорвавшуюся бомбу, которую тот припрятал: вдруг сгодится — и сгодилась. С. уже присмотрела и место под мостом, где можно было пристроить бомбу. Ночью она прячет ее, закапывая в яму.